Исполняется 33 года событию, вошедшему в российскую историю как «расстрел парламента». А словно вчера все было. Как время-то летит!
Справедливости ради, следует заметить, что «расстреливался» не парламент, а здание парламента, захваченное незаконными вооруженными формированиями. Ни один депутат не получил и царапины.
К тому же с 20 сентября до 4 октября, когда к Белому дому подошли танки, там ни одной минуты не было кворума. Так что, если уж смотреть на вещи с точки зрения строгой законности, на Краснопресненской набережной заседала группа депутатов, не имевшая права объявлять себя Съездом и что-либо решать.
Вообще-то, случилась гражданская война. Самая настоящая, хотя и скоротечная. Так эти события и следует называть.
Я тогда работал экспертом в Аналитическом управлении МВД России и находился если не в центре событий, то довольно близко к нему. Не стану пересказывать слухи о том, что происходило в высших эшелонах власти, и заниматься историческим анализом, а расскажу о том, что видел лично.
Ужас без конца
Примерно до начала лета была надежда, что кризис разрешится мирно: через досрочные выборы, конституционную реформу или «пакт о ненападении» до следующих выборов.
Когда Съезд после апрельского референдума «да-да-нет-да» отказался распуститься, работа Конституционного совещания зашла в тупик (запомнился только эпизод со скандалившим депутатом Слободкиным, которого вынесли из зала на руках сотрудники президентской охраны), а вице-президент Руцкой, отбросив недомолвки, открыто провозгласил: «Надо восстанавливать социализм и советскую власть!», сделалось ясно, что компромисс невозможен.
Осталось одно чувство: уж скорей бы! Жить, не зная, какой строй будет в стране через полгода, — никаких нервов не хватит. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
Настроения большинства коллег сводились к тому, что Ельцин, конечно, не подарок, но депутаты зря лезут на рожон, ничего у них не выйдет, а нам главное пережить смутное время и дождаться пенсии. Тем, кому до этого момента оставалось недолго, все завидовали.
Хотя были, конечно, и идейные споры.
Я делил служебный кабинет с пожилым полковником. Каждый день начинался одинаково: мы усаживались за столы лицом друг к другу и разворачивали купленные по дороге газеты: он — «Завтра», я — «Московский комсомолец».
«Ну, что твоя желтая пресса сегодня пишет?» — «А что ваша, красно-коричневая?»
От чтения «Завтра» у моего визави постепенно багровела лысина. Минут через десять он одним и тем же жестом хватался за голову, восклицал «…твою мать!», вскакивал, и, меряя комнату шагами по диагонали, начинал высказываться.
Что такое свобода?
Я придерживался правила: первым политических дебатов ни с кем не заводить, но, если затронут, в долгу не оставаться.
«Что ты все талдычишь: свобода, свобода! — как-то сказал он. — Что такое эта твоя свобода? Какой свободы тебе в Союзе не хватало?»
«Если вы не понимаете, что такое свобода, то мне трудно вам объяснить. Но я попробую. Скажем, я не могу быть счастливым в стране, где меня с каждой получки насильно заставляют покупать два лотерейных билета».
Полковник рассмеялся: «Ладно, когда наши к власти придут, походатайствую, чтобы тебя персонально освободили от лотерейных билетов».
Первое время мы подкалывали друг друга беззлобно. Ближе к осени запасы добродушия и чувства юмора иссякли.
«Имей в виду: я всю кровь отдам до капли, чтобы не жить при проклятом капитализме!» — закричал сосед, выйдя из себя.
«Я, если потребуется, своей тоже не пожалею!»
Он плюнул и выбежал из кабинета.
20 сентября, когда Борис Ельцин издал указ №1400 о роспуске Съезда депутатов и досрочных выборах, центральный аппарат МВД перевели на усиленный вариант несения службы: дежурства по схеме «сутки через сутки». Было довольно изнурительно: к 9 утра приехал, в 9 утра следующего дня ушел домой, выспался, а утром опять на службу.
По идее, от нас должны были бы ждать анализа и прогнозов. На деле поручили с двухчасовым интервалом обзванивать областные УВД (за каждым сотрудником закрепили несколько регионов) и требовать докладов об обстановке.
Практического смысла в этом не имелось: о любых происшествиях они и так были обязаны сообщать в дежурную часть. Смысл был психологический: власть в Москве тверда, глаз с них не спускает, все под контролем, и нет никакого вопроса, кому подчиняться!
В эти дни у меня состоялся еще один разговор с полковником.
Где ваша «кровь»?
«Вот вы обвиняли демократов в том, что они ради своих идей готовы все под откос пустить, зато вам, мол, наплевать на любую идеологию, жила бы родина. А теперь оправдываете тех, кто раздает оружие кому попало, призывает население в канун зимы бастовать и перекрывать железные дороги, регионы выходить из подчинения центру, военных летчиков бомбить Кремль!»
«Что делать, надо же как-то валить Ельцина!»
После этого я поступил жестоко.
«Что ж вы тогда сидите здесь и выполняете преступные приказы? Где ваша «кровь»? Идите в Белый дом, там каждый штык на счету, вас заждались!»
Полковник тяжело посмотрел на меня и отвернулся. Он строил дачу и трогательно любил свою маленькую внучку.
За две недели открытого противостояния ни один работник МВД на сторону «президента» Руцкого и «министра» Дунаева не подался. Насколько я могу судить, и мыслей таких всерьез не возникало.
Один бывший коллега, за несколько месяцев до событий перешедший в генпрокуратуру, заглянул, начал прощупывать настроения, но его быстро спровадили.
Дело было не в страхе, во всяком случае, не только в нем. Тем более, в первый же день противостояния депутаты с подачи Сергея Бабурина проголосовали за закон, предусматривавший расстрел или 15 лет лагерей для должностных лиц, которые не подчинятся «защитникам конституции». Еще вопрос, кого больше следовало бояться.
Я общался с генералами и офицерами каждый день, можно сказать, варился в этом котле. Могу сказать: к Ельцину и его реформам подавляющее большинство относилось, мягко говоря, прохладно. Но от Ельцина хоть понятно было, чего ждать. Он олицетворял в те дни государственность, иерархию и порядок; «белодомовские сидельцы» — дух революции.
На последнем этапе даже от Руцкого и Хасбулатова мало что зависело. Тон задавали абсолютно «безбашенные» люди без опыта и ответственности, бравировавшие друг перед другом радикализмом. От них ждать можно было чего угодно: террора, гражданской войны, конфликта с НАТО. Это все кожей чувствовали.
Для силовиков и государственников плохая власть была лучше смуты. Общее чувство выразил командир Кантемировской дивизии генерал Поляков: «Для меня Руцкой — это Лжедмитрий!»
В субботу и воскресенье, 2 и 3 октября, мне впервые за полмесяца разрешили отдохнуть два дня подряд. Все были настроены на долгое сидение, развязки никто не предвидел.
Мы с женой уехали на дачу. Стояла дивная золотая осень — с мягким солнышком, желтыми листьями и паутинками в прозрачном воздухе. Благорастворение воздусей и мир во человецех. Чудно время провели!
В воскресенье вечером народ в электричке что-то активно обсуждал, до меня донеслось слово «Анпилов», но это было обычным делом.
Свет в подъезде, как положено в революционные времена, не горел. На площадке моего этажа топтался милиционер, светя фонариком на номера квартир. «Извините, кого вы ищете?» — «Майор Кречетников здесь живет?» — «Я Кречетников». — «Вас вызывают на службу». — «А что случилось?» — «Вы не знаете? Государственный переворот!»
Я влетел в квартиру, врубил телевизор. На экране появился Юрий Лужков. «Въезжая» в происходящее, я торопливо переодевался в форму.
В метро ко мне кинулась женщина: «Езжайте скорей, спасите нас от этих фашистов!» Подошел мужчина: «Ну что, ельцинский прихвостень, конец? Срывай погоны, беги, завтра таких, как ты, вешать будем!»
Чьи БТРы?
В министерстве на Житной улице всех зачислили в резерв и собрали в актовом зале, где вдоль стен были свалены щиты и резиновые палки. «Макаров» у каждого имелся свой, автоматов не выдали.
Постепенно все разбрелись по рабочим местам: если понадобится, объявят сбор по громкой связи, а в кабинетах были телевизоры.
К жене тем временем пришел сосед, сказал, что Гайдар собирает народ у здания мэрии. Отправились. Долго стояли на месте, не зная, чем заняться. Потом кто-то крикнул, что в Краснопресненском райсовете засели коммунисты и надо идти их выкуривать. Толпа повалила вверх по Тверской. Никаких коммунистов не нашли.
Жена с соседом слегка отстали. Вдруг смотрят — навстречу двое молодых людей, бледные как полотно, с остановившимся взглядом. Один прижимал к уху крошечный транзистор, другой бросился к жене: «Ну, что там у «Останкино»?
«Вроде все нормально».
«Кого ты слушаешь? — отчаянно закричал тот, что с приемником. — Она ничего не знает! Там все ужасно! Уже БТРы подошли!»
«Так БТРы вроде наши».
«Какие наши?! Ельцинские!!!»
Сосед схватил мою жену за руку, и давай бог ноги от греха подальше.
«Просто «10 дней, которые потрясли мир» какие-то», — сказала она на следующий день.
Сотрудники МВД без конца заваривали чай и кофе и нервно курили прямо в кабинетах. Связывались с постами ГАИ на Московской кольцевой автодороге. Те отвечали, что никаких танков не видели, хотя о вводе войск объявили еще вечером.
Около четырех утра нам сообщили, что танки прошли. Примерно в полдень мы услышали выстрелы, похожие на звук от лопающихся огромных пузырей, и увидели в окнах клубы черного дыма над Белым домом, а вскоре на телеэкранах — обросшего бородой Руцкого и Хасбулатова, которых люди в камуфляже вели в автозак. В 16:00 дали отбой.
22 августа 1991 года на «митинге победителей» возле Белого дома люди откупоривали шампанское и без вина казались пьяными от счастья. 4 октября 1993-го мы сходили за водкой, молча выпили по полстакана и разъехались. Настроение было, как будто сделали необходимое, но крайне неприятное дело, вроде усыпления старой собаки.
Хотелось без насилия
Я считал тогда и считаю спустя 20 лет, что выхода не было. Дело шло к новому «великому Октябрю», даже время года совпало. Хвала Всевышнему, что не попустил во второй раз, послал не Керенского, а Ельцина!
Но хотелось победить без насилия, одним моральным превосходством над «ними». А сжечь самое красивое здание в центре собственной столицы — радоваться нечему.
В голове вертелась одна мысль: черт подери, все-таки не смогли пройти по узкой дощечке, сорвались, замарали белые одежды! И дом на Краснопресненской набережной, после августа 91-го ставший для меня святым местом, теперь будет вызывать совсем иные чувства, так что приходить туда вряд ли захочется! И неважно, кто виноват.
После октябрьских событий сотрудники МВД взяли моду в разговорах между собой называть Ельцина «государем»: «государь приказал», «доложили государю». В этом были и почтительность, и насмешка.
Через несколько дней мы с моим вечным оппонентом уехали в командировку во Владикавказ. Москва Москвой, а проблемы большой страны никуда не делись. О политике не говорили ни разу, прожили два месяца душа в душу.
Сразу после возвращения полковник написал рапорт об увольнении на пенсию. У меня появился новый сосед.
«С детства больше всего мечтал, чтобы жизнь была интересная! – однажды сказал я ему. — Много памятных событий, мест и людей, чтобы было, что внукам рассказывать».
«Тебе ли жаловаться, — откликнулся он. – Ты пережил революцию!»
Подумав, я признал, что он прав. И, в общем, ни о чем не жалею.
Но одного такого опыта за жизнь достаточно.
Источник: Би-Би-Си
Данное сообщение (материал) создано и (или) распространено некоммерческими организациями и (или) средствами массовой информации, требующими полной отмены законодательства об иностранных агентах
Вы сможете добавить комментарий после авторизации